Бессмертный полк

Регистрация | Вспомнить

0

новых

0

обновить

Иркутск

Назад

Яхно Тамара Ивановна

Война Тамары Ивановны Яхно началась в августе 1941-го. Ей тогда было 20 лет. Она, студентка, окончившая два курса Казанского авиационного института, решила идти добровольцем на фронт. Это была не первая попытка попасть на войну. Немногим больше года назад она с подругами тоже рвалась на фронт. «Нас всего девять девчонок было в институте, никого не взяли, велели сидеть и молчать, – рассказывает она. – Из 22 призванных парней вернулись только двое, причём эти двое уже не могли продолжать учиться». На этот раз, как считает Тамара Ивановна, ей повезло. Путёвку на фронт ей выдали по знакомству. «В Иркутске был организован комсомольский призыв добровольцев, причём все было организовано настолько строго, что комиссия многих добровольцев отсеивала, – вспоминает она. – Я пришла в райком комсомола, а там народ все свой, с кем-то даже в одной школе училась».

Дальше – курсы радистов. Сначала училась, потом преподавала. После того как выполнила норму радиста первого класса, попала на службу в Монголию. «Я несколько раз писала рапорт о переводе на фронт. Мечта сбылась в начале 1943-го. Попала в только что сформированный корпус. Меня и ещё двух девушек (как выяснилось, был такой персональный список радисток первого класса из трёх фамилий) посадили за связь с Москвой и за связь с передовой. Работали мы за 100 километров от линии фронта», – вспоминает она. А ей хотелось настоящей войны. И на передовой Тамара Ивановна всё-таки оказалась. Правда, сама очень неохотно рассказывает о случае, который заставил командование отпустить ценную радистку, даже стесняется этого.

– Был у нас командир взвода, которого мы ещё в глаза не успели выучить, однажды он сел напротив меня и начал говорить в духе «вот, приезжают всякие блатные», – рассказывает Тамара Яхно. – Меня это так обидело, что не сдержалась, и так как был в руках тяжёлый, литой такой, в виде груши, микрофон, я его им и приложила. Да так сильно ударила, что он упал. Утром не успела смениться, меня сразу в штаб, на самолёт – и на передовую. Чтобы всё это дело замять.

 

– Чем всё это могло для вас закончиться?

 

– Если бы до особистов дошло, могли бы в штрафбат отправить, а могли и расстрелять, показательные расстрелы иногда устраивали... Но со мной всё обошлось. На передовой я приняла радиостанцию наведения. Работали с лётчиками девятой гвардейской дивизии. Наши летали на американских «кобрах». Дивизией командовал Александр Покрышкин. Получив трижды Героя Советского Союза, он стал настоящей легендой.

Станция была на колёсах. Команда автомашины – семеро человек: начальник радио-станции, две девочки радистки, механик, шофёр и начальник оперативной группы. Он и был среди нас единственный офицер, лейтенант. Накануне войны окончил Ленинград-скую консерваторию по классу фортепиано. С этой радиостанцией прошли Украину, Молдавию, Румынию. Потом нас перебросили на Первый украинский. Мы попали в Польшу, под город Сандомир. Там долго стояли. А когда наши пошли на Варшаву, я была уже в госпитале.

 

– Как это произошло?

 

– За неделю в госпиталь угодил наш шофёр Захар. Я забрасывала антенну, он встал на колено, чтобы меня подсадить, и его снайпер прошил. Сутки прожил. Все стали говорить: не надо туда возвращаться, плохая примета. Но я, конечно, не могла пойти в штаб и отказаться от задания, мол, плохая примета. После смерти Захара минула неделя. Шли очень тяжёлые бои под Сандомиром. Помню, воронки были такие – двухэтажный дом поместился бы. Мы старались не ездить внутри машины. И в тот раз ехали на крыле. Где-то снаряд близко разорвался, меня сбросило с машины и засыпало. Когда в себя пришла, оказалась в том же госпитале и почти на том же месте, где Захар умирал. Это была громаднейшая палата. Нары расстелили из чего могли: где шкафы, где шифоньеры. Я в углу лежу, знаю, что в палате человек 50–60, а тут такая тишина. Думаю, может, снится мне всё? В общем, у меня и слух, и зрение – всё полетело. Это была тяжёлая контузия. Меня сначала во Львов отправили подлечиться, потом домой, в отпуск до 10 мая. Дома было так плохо, что снова попала в госпиталь. Демобилизовали меня по чистой. Выписалась из госпиталя. Иду по городу по центральной улице, все меня обгоняют – и старые, и малые. Вот какая первая прогулка. На этом моя война закончилась.

 

– Вы часто переживали потрясение от увиденного на фронте?

 

– Первый раз это в Румынии было. Мы меняли позицию и ехали с рассветом по дороге мимо холмов. Хотим к обочине приткнуться, часовой нас заворачивает: «нельзя». И так один раз, другой. И когда всё-таки остановились и освоились, оказалось, что это не холмы, а горы трупов лежали. Баграми эти горы растаскивали, сортировали. Причём многие убитые были в гражданской одежде. Тех, кого на Украине после освобождения призывали, обмундированием не обеспечивали. Не менее сильное впечатление был Майданек... Целый корпус, забитый детской одеждой. А в остальном – на войне как на войне.

Хотя, наверно, смешно сейчас об этом говорить... Но до того, как я попала на передовую, мне как-то везло: не приходилось слышать, как команды матом подают. А тут, помню, иду к нашей машине в сопровождении лётчика. Девчонка из миски что-то выбрасывает и попадает на водителя. Это был Захар (самый старший из нас, ему 32 года было). Он встал прибоченившись и выдал ей очередь матов. Меня это так потрясло, думала, с ног свалюсь, говорю лётчику: надо выручать девчонку. Тот меня остановил: не спешите, мол, посмотрите, что сейчас будет. А девчонка руки в боки и ответную очередь.

 

– Были дни, часы, в которые вы чувствовали себя женщиной?

 

– Помню, однажды на танцах даже была в штабе, когда нам присвоили звание гвардейской. В первый раз за два года надела юбку и не знала, как её на себе удержать. Понятно, что на передовой совсем другая форма одежды. Было дело, май на дворе, а нам не привезли летнюю одежду. Ходили в ватных штанах. Шапка на голове, потому что на голове... кошмар один. Мы ведь воевали на два фронта – с фашистами и с насекомыми. И куда бы ни приезжали, начинали мыть, стирать. Нас спасало то, что у нас в распоряжении всегда был авиационный бензин. Движок (он обеспечивал питанием станцию), который мы возили на прицепе за своим «шевроле», работал только на нём. Мы отливали полведра бензина и вымачивали в нём своё бельё. Постоянно почёсывались... В общем, передовая уничтожала в нас женщин: ты постоянно в таком виде, что от женщины одно название. Хотя на фронте и влюблялись, и замуж выходили... Меня сдерживало от отношений то, что приходилось командовать мужиками, всё время на виду. Нельзя было оступиться.

 

– Врачи не зафиксировали синдрома Великой Отечественной войны. Что позволяло людям, пережившим такую жуткую войну, после Победы оставаться людьми?

 

– Думаю, сравнивать чеченскую и афганскую войну с Великой Отечественной сложно. Тут ведь важно, кто за что воевал. И мы знали за что. Сейчас кто-то, наверно, не поймёт, если я скажу, что те, кого в военкомате забраковали, сидели и плакали. Сейчас иногда плачут, когда призывают. Просто другое было время. И когда мы вернулись, мы вернулись в совершенно разрушенные города. Даже в Сибири был голод, холод. Основная форма одежды – телогрейка. Когда в президиуме областного совета ветеранов была, мне доводилось встречаться с парнями, служившими в Афганистане и Чечне. Сложно с ними было. Изувеченными они возвращались в другой, благополучный мир. Мы же вернулись к таким же бедолагам, как сами.

Уже после Победы Тамаре Яхно дали инвалидность второй группы. О возвращении в Казань речи быть не могло. Устроиться на работу по полученной на войне специальности не представлялось возможным. «Какой из меня радист! Только дождь, или ветер, или какие-то изменения в погоде – я вообще ничего не слышу, – вспоминает Тамара Ивановна. – Мне посчастливилось, взяли меня на работу в «Динамо» тренером по гимнастике. Я до войны выступала на соревнованиях в Москве, в цирке год проработала. Потом пригласили в физкультурный техникум преподавать. Позже заочно окончила Ленинградский физкультурный институт. Я восстановилась только благодаря своей профессии». Уйдя на пенсию, она открыла первую для пожилых людей группу здоровья. Разработала свой комплекс упражнений. До 87 лет продолжала тренировать. И только в прошлом году решила оставить работу: «Для меня, много лет страдающей хронической бессонницей, стало сложно вставать в шесть утра».

 

ВСП Конкурент

 
вверх